Саранча ...

Саид Эминов

«Наше чиновничество превратилось в замкнутую и надменную касту, понимающую госслужбу как разновидность бизнеса» – это признание Владимир Путин сделал семь лет назад. А ситуация, несмотря на громогласно декламируемую борьбу с коррупцией, лучше не стала: чиновничество остается мощным «насосом», выкачивающим колоссальные суммы из карманов граждан и бюджетов разных уровней. По многим данным, коррупционный рынок России сегодня составляет никак не меньше половины федерального бюджета. 

Северный Кавказ давно относят к регионам, где «вор на воре сидит, и вора погоняет». Принято также считать, что мздоимство и казнокрадство здесь во все времена носили характер эпидемии. «Тормозов» в виде страха перед разоблачением и наказанием давно уже нет. Многие чиновники в приватных беседах признаются, что «сегодня в России за хорошие деньги можно замять любое дело». Больше того, чиновник, готовый не скупиться на «замять», становится как бы «своим человеком». Умение «своровать и поделиться не по мелочи» делают его незаменимым в цепи,  по которому гоняются наиболее крупные суммы, пока они не разойдутся по чиновничьим карманам и счетам. Откуда такие «кадры» берутся?

Кадры для коррупции.

Они были всегда. Как пишет исследовавший проблему Исраил Горский, «такие кадры формировались в недрах коммунистической системы, лживой, коррумпированной, гнилой и  антинародной. Эта система выхватывала из своих жертвенных масс подонков и возносила их на политический Олимп». Так сегодня поступают и «демократы», ибо они тоже нуждаются в преданных «общему делу» людей не меньше большевиков.

Региональные коррупционеры во все времена имели хорошую «крышу» в Москве. По данным Исраила Горского, в бытность СССР вся северокавказская коррупционная схема была замкнута, в частности, «на Григории Лапчинском, заведующем сектором орготдела ЦК КПСС по Северному Кавказу».

По словам Горского, «этот матерый коррупционер не афишировал свою деятельность, поэтому не очень много людей в республике (Чечено-Ингушетии – авт.) знали, что именно Лапчинский занимался работой с кадрами, то есть назначал или смещал их с должностей». «Для этого человека показателем ума, интеллекта и воспитания являлись только деньги. За деньги можно было купить любую должность. Приехав в республику с пустыми карманами, Лапчинский уезжал с чемоданами денег. Для него важно было получить дань, а кто будет руководить республикой, районом, заводом или совхозом, ему было абсолютно безразлично. Не имело значения, умный этот чиновник или дебил, русский или чеченец», – заключает Горский.

«Клановый, тайповый характер» коррупции на Кавказе также санкционировался Москвой. Это она некогда возлюбила тех, кто «может взять не по мелочи и поделиться не по мелочи», позволила им состояться в качестве «элит», на которые, по ее разумению, только и может опираться и сейчас, и в будущем. Раз попав в московскую «обойму» чиновников, человек всю оставшуюся жизнь мог быть уверенным в том, что о нем не «забудут». Как результат, даже в сегодняшней Чечне остаются на слуху имена людей, которые последовательно занимали  высокие посты во времена СССР, при Дудаеве, Масхадове и т.д. Все помнят героя популярной кинокомедии, который то снимал, то одевал буденовку со словами: «Опять власть меняется!» На Северном Кавказе даже головной убор не надо менять: власть может быть разной, а люди, олицетворяющие ее, – одна «обойма» на веки вечные.

В тех случаях, когда Москва назначает в регион человека нового и как бы со стороны, он, «варяг», знает: оценка его деловых, профессиональных качеств, репутация будут зависеть, в первую очередь, от умения наладить добрые отношения со сформировавшейся задолго до него чиновничьей кастой. В то же время и каста не будет дремать. Рано или поздно она или «подберет ключи» к новому начальнику, и он станет «своим». Или, пользуясь его слабостями, например, пристрастием к алкоголю или некомпетентностью, ему помогут «засветиться», дискредитировать самого себя. Исраил Горский в этой связи приводит несколько интересных примеров.

«Зачастую, – пишет он, – в ряды номенклатуры попадали посредственные, тупые и совершенно безнравственные людишки, которые имели наполеоновские амбиции. Старожилы Сунженского района ЧИАССР хорошо помнят, например, Целовальникова, тупицу, появившегося в районе как снег на голову. Он абсолютно не знал сельское хозяйство, но был назначен председателем райисполкома. Однажды местный «хозяин» Б. К. Чагаев, первый секретарь РК КПСС, отправил Целовальникова в один из колхозов, чтобы разобраться, почему им не выполняется план по молоку. Председатель райисполкома собрал доярок в красном уголке фермы и устроил истерику. Тогда одна доярка встала и сказала, что в декабре все коровы отелятся, и план по молоку будет перевыполнен. Целовальников резко вскочил со своего места и потребовал, чтобы коровы отелились в ноябре. Доярки были в шоке», – сообщает Горский.

«Естественно, – отмечает Горский, – народ был  бессилен против таких чиновников: ведь их присылал обком партии. Кстати, и в обкоме были «артисты», каких еще  поискать». И приводит пример: «…пост первого секретаря Чечено-Ингушского обкома КПСС занимал В. К. Фотеев. Однажды в Сунженском районе он так напился так, что, приехав в обкомовскую гостиницу, лег спать в одежде. Его бывший помощник Подпорин впоследствии рассказывал: «Захожу к нему, а в комнате невыносимая вонь, как в уличном туалете. А он храпит, и над его штанами роятся мухи, как на празднике. Я, конечно, догадался, что Владимир Константинович … наложил в штаны».

Как тут не вспомнит сентябрьский 2003 года случай с бывшим премьером Чечни Анатолием Поповым, которого «с признаками пищевого отравления» доставили в Москву. В ЦКП поставили диагноз: «Пищевая токсикоинфекция. Никаких признаков насильственного пищевого отравления нет». Следом прокуратура заявила, что «в ходе проверки не выявлены какие-либо криминальные основания происшествия», и «инцидент для правоохранительных органов закрыт». А тогдашний Глава Чечни Ахмат-Хаджи Кадыров прокомментировал  ситуацию еще короче: «Надо молоко по утрам пить!»

Схемы. 

Ахмат-Хаджи Кадыров был первым, кто во всеуслышание заявил о том, что деньги, предназначенные на восстановление Чечни, не выходят за пределы Садового кольца. Как утверждает один из высокопоставленных в прошлом чеченских чиновников, «схемы, которыми регулировались финансовые потоки в регионах Северного Кавказа, всегда имели отличия от тех, что применялись на остальной территории страны».

По словам моего собеседника, «после прихода к власти в Чечне Джохара Дудаева коррупционные связи – как горизонтальные, так и вертикальные – оказались разорванными. Изменились, но сохранились они лишь в нефтяной сфере. То, что происходило в этот период в нефтяном «бизнесе», являлось тем, что позднее было названо «черной дырой». Нефть на перерабатывающие заводы г. Грозного перекачивалась миллионами тонн, продукты переработки реализовывались как на внутреннем, так и на внешнем рынке, а вырученные средства бесследно исчезали. «Пунктом отправления» в этой «черной дыре» являлся Грозный, а «пунктом прибытия» – Москва».

«В первую войну в Чечне, – отмечает чиновник, – возникли трудности с «освоением» выделяемых на восстановление крупных финансовых средств: не нашлось структур, готовых принять деньги и отчитаться за них, в том числе за «долю Москвы». Времени придумать что-то новое, обкатать не было, поэтому использовались достаточно примитивные схемы хищения».

Чаще всего, по словам чиновника, дело ограничивалось, например, «косметическим» ремонтом наименее пострадавших объектов (в большинстве случаев – многоэтажных домов), а средства списывались как на капремонт, восстановление сильно поврежденных зданий. Через месяц-другой эти объекты «случайно» подвергались бомбардировке или налету боевиков, комиссия дефектным актом подтверждала, что «восстановленный объект» разрушен, – «и все концы в воду». Эта «схема», по утверждению моего собеседника, «позволяла чиновникам и военным  безбоязненно присвоить до 90 процентов «восстановительных денег». Кстати сказать, в чеченской прессе тех лет есть немало публикаций на эту тему.

«В 1996 году, под конец первой войны, – рассказывает чиновник, – уже не считались даже с тем, что возможны какие-то проверки использования бюджетных средств. Я знаю случаи, когда, скажем, сотни закупленных для Чечни в Белоруссии тракторов были оптом проданы в Дагестане. Туда же уходили составы с минеральными удобрениями, средствами защиты растений, горюче-смазочными материалами… Когда ослаблен или отсутствует постоянный контроль, госработник ощущает себя хозяином положения, и для него, кроме личных, корыстных интересов, ничего не существует».

Откат.

Откат многие относят к явлениям постсоветского периода в истории России. Однако, по словам сведущих людей, откат – в той или иной форме – существовал и в советские годы. Один из старых «аппаратчиков» привел такой пример. По разнарядке сверху в распоряжение регионального министерства лесного хозяйства приходят, скажем, 50 бензопил. Глава ведомства распределяет их по 10 штук на одно лесничество, при этом как минимум четыре из них должны вернуться к главе ведомства в виде денег. Не меньше половины этих средств затем передается наверх – чиновнику, подписавшему разнарядку.

Примерно по такой же схеме, по словам собеседника «Кавказской политики», в начале 2000-х годов  осуществлялось финансирование Чечни. Разница была лишь в том, что значительная часть средств действительно не выходила за пределы Садового кольца. «Такое невозможно», – скажет кто-то. На самом же деле «все проще пареной репы». Вот пример того, как это делается.

Республика дополнительно запрашивала один миллиард рублей, например, на капремонт школ. Сразу же оговаривался процент «отката» – в среднем 15. Один из бывших российских премьеров, судя по множеству свидетельств, свою подпись под всяким финансовым документом оценивал в три процента от значащейся в нем суммы. Свои проценты «накидывали» чиновники ниже рангом, которые участвовали в подготовке документа, а также те, кто должны обеспечить прохождение денег через соответствующее ведомство. Чиновничьи «проценты» отдавались сразу. Миллиард, таким образом, тут же «терял в весе» на 150 миллионов рублей.

На следующем этапе «распил» происходит на региональном уровне. Чиновники находят подрядчика, который готов:

-получить на свой  расчетный счет один миллиард рублей;

-сделать со всей этой суммы все положенные по закону отчисления (до 40 %);

-возвратить процент «отката» плюс те же 15 процентов региональным чиновникам за их труды (итого – 30%).

После всех этих расчетов в распоряжении подрядчика остается треть первоначальной суммы – 300 миллионов рублей. При этом подрядчик знает, что завтра может нагрянуть проверка, «и вопрос должен закрывать он». На этот случай  подрядчик откладывает 150-200 миллионов на взятки. Эта сумма, дробясь, различными частями тоже уходит наверх по «всей вертикали».

Подрядчик рискует, и оценивает этот риск никак не меньше, чем миллионов в 50.

В результате от миллиарда остаются не более 10 процентов. Подрядчик выполняет работы на эти сто миллионов, но составляет акты выполненных работ – «процентовки» на миллиард.

«Могут быть нюансы, но в целом механизм  так и работает. Поэтому и происходит так, что по бумагам огромные бюджетные деньги во что вложены, а изменений – никаких. Правда, богатые становятся еще богаче. А насколько – никто  и представления не имеют. По мнению большинства населения, богатеет Кавказ, но это далеко не так», – считает многоопытный функционер.

По его мнению, Рамзан Кадыров многого достиг в восстановлении республики потому, что сумел умерить чиновничьи аппетиты и наладить контроль расходования бюджетных средств.

Начальник.

В данном контексте интересным выглядит наблюдение бывшего помощника первого секретаря Чечено-Ингушского обкома КПСС, писателя Ю. Сэшила. Он, в частности, пишет: «Говорят, с «русскоязычным» хакимом (начальником) проще – можно поругаться и помириться. С чеченцем сложней».

Как отмечает Сэшил, «русский хаким знает, что руководимое им хозяйство не совсем его личное, а чеченский – не знает… Конечно, где-то свыше – в министерстве, райкоме, обкоме – сидят «компаньоны», но на самом предприятии он – владелец».

«Чеченский начальник ревностно следит за тем, сколько воруют его рабочие, служащие и при этом, в отличие от русского, считает, что воруют лично у него». Тогда как, по мнению Сэшила, «русский начальник, когда ворует сам, дает это и другим… Чеченский же хочет все сам, а остальным милостиво что-нибудь выделять на пропитание».

«Русский может без особых проволочек подписать заявление о чем-нибудь, что- то выписать рабочему и не будет об этом вечно помнить. Чеченский, если что и выпишет, то обставит так торжественно, огородит такими декорациями, будто дается из его кармана, а ты по гроб ему обязан».

«Обычно, – подчеркивает Сэшил, – чтобы иметь свой глаз над всем, чеченец набирает на работу родственников по отцу, матери, жене… Начальник-ингуш отличается от двух первых тем, что превосходит обоих во всех отношениях. После него и его родственников предприятие, как правило, ликвидируется, так как здесь уже нечего делать – унесено все, вплоть до гипсового бюста вождя мирового пролетариата, который являлся непременным атрибутом любого уважающего себя советского учреждения…»

По мнению Сэшила, «власть…была с горцами лицемерна, лжива и безразлична к их будущему… Со временем многие, в основном пожилые люди, принюхались к власти и сделали открытие, что она любит лесть и обман. У власти нет совести – значит, соблюдение норм морали в отношении к ней – наивность».

Сэшил считает, что «эта философия отношения к государству и власти привела к формированию определенного слоя в обществе, который стал играть с властью именно в ту игру, в которую играла сама власть с человеком». «Особенно нравится таким людям власть слабая, неуверенная в себя, нуждающаяся в общественной поддержке. Строго говоря, этих людей можно осуждать, считать нравственно ущербными: начиная свое дело как игру с властью, со временем они сами становятся такими, как она…» «Со временем, став влиятельными лицами новой власти, лицедеи во многом толкали неопытную власть к тем или иным ошибкам, промахам, конфликтам», – полагает Сэшил.

К приведенным им «характеристикам» можно добавить то, что события последних двух десятилетий в Чечне явили населению и такие черты чиновничьего характера, как «всеядность», беспредельная жестокость, готовность продать и предать все и вся ради наживы.

Поборы.

Значительная часть населения республики по сей день пребывает в убеждении, что проводившаяся в течение девяти лет в регионе «контртеррористическая операция» – «узаконенная» форма тотального грабежа населения. Зафиксированных фактов грабежа – масса.

Блокпосты, перекрывшие дороги республики, с первых дней превратились в пункты по отбору денег у населения. «Слава» КПП «Кавказ», «перещеголявшего» в этом всех, в считанные недели перешагнула за пределы региона. Процедура паспортного контроля на этом блокпосту была упрощена до предела: человек передает «контролерам» паспорт с вложенной купюрой в 50, 100 рублей и проходит. Или же деньги в паспорт не вкладывает и задерживается «для разрешения возникшей проблемы».

На блокпостах внутри республики, при зачистках в селах и городах дань брали  деньгами, украшениями из золота и драгметаллов, баранами, сигаретами, водкой. При зачистках изымались иностранного производства телевизоры, видеокамеры, видеомагнитофоны, ковры, автомобили…

На инвалюту обменивались трупы. Условие освобождения задержанного при зачистке нередко  заключалось в том, чтобы «выдать схрон с оружием». При этом  и «подходящий ствол», и точное указание места для устройства «схрона» можно было купить за «деревянные».

В августе 2008 года, когда грузинские СМИ стали говорить о том, что российские военнослужащие тащат даже унитазы, в Чечне удивлялись «наивности» журналистов: последние не знали, что обираемая чиновниками в военной форме армия «подберет» и остаток мамалыги в доме, и бачок от того же унитаза.

Там, где попаслась «саранча» российской чиновничьей рати, другим только и остается подбирать остатки чужого пиршества.

Обреченность?

Исраил Горский, рассуждая о чиновничестве советского периода, пишет: «Огромная армия прожорливых, циничных и продажных номенклатурных работников посадила огромную страну на нефтяную иглу и заставила миллионы людей стоять в очереди за молочной колбасой». Не ждет ли Россию такая участь? Горский приходит к неутешительному выводу.

«Сейчас, – замечает он, – даже школьники знают, какой произвол чинили опричники Ивана Грозного, нарушая и человеческие, и Божьи законы. Для них одним грехом больше или меньше – было уже не важно. Именно в это время историки отмечают первую волну массовых злоупотреблений служебным положением, в частности, мздоимство».

Горский напоминает, что «при Петре был казнен сибирский губернатор князь М. Гагарин». «Разъяренный мздоимцами царь намеревался даже издать  указ, по которому каждый, «кто украдет у казны лишь столько, чтобы купить веревку, будет на ней повешен». «Остановило Петра только признание генерал-прокурора графа П. Ягужинского, что они все воруют, «только один больше и приметнее, чем другой», а потому, дескать, новый указ может оставить императора без подданных. Генеpaл-прокурор уверен, что скорее кончатся подданные, чем удастся искоренить казнокрадство и взяточничество».

Дотошный исследователь далее сообщает об «обнаруженных историками в отделе письменных источников Государственного исторического музея ведомостях взяток, составленных в главном правлении Пермских заводов, промыслов и вотчин князей Голицыных». «Сохранилось тринадцать ведомостей, охватывающих период с 1804 по 1853 г.: фамилии, должности, точные суммы взяток чиновникам самых разных рангов, включая губернаторов и прокуроров».

«В 1804-1805 гг., как свидетельствуют записи педантичного князя, чиновники брали натурой. В 1825-1853 гг. он тратил на взятки от 30 до 70 тысяч рублей в год. Выплаты складывались из двух частей: годовые выплаты конкретным чиновникам или группам служащих, а также разовые расходы по отдельным делам. На постоянном содержании у князя были Пермская губернская администрация и суд, а также уездный суд и местная полиция. Например, в 1853 году С. Голицын в своих ведомостях записал, что передал губернскому прокурору 1500 рублей, судья уездного суда получил 800 рублей и т.д. Парадоксально, что даже квартальному надзирателю ежемесячно князь отстегивает 400 рублей».

«…Ведомости доказывают, что коррупция в XIX веке была делом самым обыкновенным и широко распространенным. Со злоупотреблениями чиновников боролись, но малоуспешно. В середине XIX века под суд попадал в среднем 4131 чиновник 9-14 классов. А всего их было пятьдесят с небольшим тысяч».

В современной России чиновников во много раз больше, а попавших под суд в процентном соотношении – в разы меньше. Не значит ли это, что и в обозримом будущем чиновники – взяточники и казнокрады не переведутся? В любом случае, грозными заявлениями эту «саранчу» не запугать…

checheninfo.ru